|
|
|
November 22nd, 2007
02:34 am - победителей не судят
Я уже несколько лет устаю просыпаться, каждое утро заново вспоминать и переворачивать вещи с макушек на донышки. Открываю глаза и жду - но меня выдаёт саркастическая усмешка, и ничего не происходит, я послушно встаю с постели. Не то, чтобы просыпаться было страшно, но я всё равно из какой-то суеверной тревоги никогда не раздвигаю шторы до конца. Девушки, которые спят со мной, носят имена на всех тринадцати кухонных языках. Проснувшись, они всегда удивляются полутьме и подолгу стоят у окна, спрятавшись за тканью. Мне они кажутся похожими на недорисованные наброски, но на то, чтобы дорисовать их тело, всё время не хватает ни красок, ни терпения.
Я просыпался тысячи раз, и каждый раз совершал оплошность, которая заставляла этот день отличаться от предыдущего. Вчера заказчики прислали мальчика, в записке как всегда не говорится ни о чём, кроме оплаты, так что я волен писать с него всё, что захочу. Но желание появляется не сразу, я в полусне указываю ему на стул у окна, стряхиваю пыль с тяжёлой шторы и говорю: "Свернись. Нет, щенок, не калачиком, а комком в горле". Он вздрагивает и пристально смотрит на меня, пытаясь понять, и вот тогда начинается день. С моих распахнутых глаз, ловящих испуг и тонкую линию руки, напряжённо вытянутой в случайной попытке помочь себе, в схватке с воздухом.
И я писал его острые коленки, чуть светящиеся, мраморные, похожие на застывшее молоко или крепкие скрипящие яблоки, а в зубах его появилась роза, и глаза закрылись. И мальчик потом не сразу узнал себя на картине, как настоящий зверёк, не отличающий зеркало от пустоты.
А двадцать лет назад я чуть не выбросил все кисти и не посадил голос от терзающей горло досады. В тот раз не хватало всего пары мазков, которые бы соединили кленовые листья и шкурки зверей - с восточной стороны богачи охотились с кувшинами воды на говорящих тварей; в то утро я как раз увидел их в окно и с тех пор боюсь забыть. Тогда в лесах по ту сторону города начали исчезать и превращаться в скитальцев дикие племена - псиллы, заклинатели змей, будины, что едят сосновые иголки, иирки, лазающие по деревьям. Раньше я писал их портреты и говорил с ними через семь переводчиков, но потом они пропали. Атаранты, не имевшие имён, ушли на север, атланты, не видящие снов, уплыли по великим рекам к океану, а на остальных город ночами ставил клейма, и они превращались в животных. В сумерках рождались лисы с пурпурной спинкой, кошки, чьи глаза никогда не закрываются, и птицы о трёх длинных хвостах, которые дети иногда заплетали в косы.
В тот раз я перечислял зверей одного за другим, гоняя себя по летящему огненному колесу и пытаясь не остановиться, пока они не исчезнут, точно так же один за другим. Сейчас я думаю, что был тщеславен, но тогда я услышал ритм, и не мог не идти в такт. Спустя мгновение становится стыдно за то, что смотрит на тебя с влажного холста, смотрит как на путь из одной крепости в другую. А ты, пока писал, так и не догадался спросить, стоит ли провести его пешком, держа за худой локоть, или завязать глаза и унести на руках, как только что покинувшее тебя маленькое тело, уменьшившееся за то время, пока ты был с ним. Моя молчаливая рассеянность - ещё одна помеха заказчикам и кисточкам, о которых я забываю, зажав между пальцами. Пальцы потом немного сводит, и кто-нибудь из прислуги растирает их холодными сухими руками, пока они не свыкнутся с воздухом обратно.
Я писал сотворение мира посреди зарослей осоки в дельте, когда солнце ещё не слепило глаз, потому что не знало, что такое глаза. Я писал пейзажи с вскипающей толщей воды, поднимающей облака над землёй.
Кто-то из посыльных сказал, что эти полотна висят на первом этаже и их можно увидеть в окно.
Я писал умершие страны с высоты полёта птиц, пока с вулкана спускалась лава и пряный пепел. Я писал переправы через моря, золото, сокрытое в гробницах, писал складки тяжёлых византийских одежд, неуклюжих романских ангелов, карнавалы в западных краях, дирижабли и часы на городских воротах, писал на китайской бумаге и расшивал ткани ацтекским бисером. Я никогда не видел историю одним тягучим полотном, порой рвал его на беспорядочные клочья, запутывался, стены какого этажа будут скрыты под моими рисунками, но безошибочно угадывал цвет этих стен.
Многого я не знаю, на многое закрываю глаза, неделями мне нет дела ни до чего, кроме вопроса: что звенит, когда я смываю красную краску с кисти, окуная её в сосуд - стекло сосуда или влага внутри него. Но я точно знаю, что в этом городе что-то случается.
Я многого не знаю, ещё больше успел забыть, да и мне и не нужно почти ничего знать - ещё не написанные картины давно живут внутри меня, холсты лежат покрывалом на лёгких, фрески осыпаются в низ живота, и я знаю об этом только то, чему надлежит меняться каждую секунду. Об этом я и молчу, но в остальном открыт каждому зашедшему ко мне. Иногда приходят из любопытства, иногда по моей просьбе, принося соль кобальта, маковое масло для светлых красок или романы, из которых я узнаю, кто сейчас царствует в водовороте завоеваний города-человека.
Не знаю, веришь ли ты мне, но я стараюсь не выходить на улицу, чтобы снова не думать о своей беспомощности. По нашим улицам бродит столько людей, оставляющих следы на камнях мостовой и на гудящей траве. Мне бы не хватило смелости себе признаться, поэтому я до сих пор не знаю, хочу ли быть таким, как они, можно ли здесь ещё что-то совершить или поменять. Я не вижу маяков, к которым они идут, и не говорю о них почти ничего, не будучи уже ни в чём уверен. Внутри меня одно лишь течение, которое доходит до кончиков пальцев и оборачивается мокрыми пятнами картин, запутывающее прошлое и будущее, моё и чужое.
Наверно, я и правда совершенно беспомощен, раз меня даже не слишком беспокоит судьба моих картин, мозаик и фресок. Каждый год в месяц факелов я нагружаю ими повозку ещё с вечера, и она уезжает в сторону зиккурата. Я не помню его названия, "зиккурат Этеменанки" или что-то похожее, но мне кажется, что он должен быть разрушен. Туман в Вавилоне уже сейчас начинает шептать на разных языках.
Впрочем, может, это и к лучшему - кого интересует история великих побед без следующих за ними великих поражений.
|
June 11th, 2006
01:51 am - faust i prОСТРАnstvo.txt
я смотрю в несуществующие глаза, бегу под несуществующим дождём, свешиваюсь с парапета с видом на пустые переулки, потухшие витрины и искалеченную мостовую
по ветру стелется шляпа с поникшими полями, с твоими зрачками, с чёрными тонкими ножками, обходящими лужи, чтобы не промокнуть
я плачу, утешаю её, глажу по потрёпанным полям, придумываю ей дом с занавесками, кувшинчик мёда и маму с папой, а она мне верит, прижимается и тихо бормочет, что скучала по тому, про что я даже никогда не думала - боялась, сволочь, боялась даже представить
пришлось оставить её на углу, под козырьком, и уйти дальше, от боязни опять к чему-то притронуться
если это не грань, то что это, господи
если это не презрение, граничащее с безумием
я уже многому научилась в этом драном городе, научилась перебегать пустующие перекрёстки, определять по запаху, где сейчас слепнут колёса старых машин, научилась заваливать мусорные ямы словами - от неспособности уходить, неся с собой что-то неродившееся
ужас перед тем, что случалось уже на протяжении веков, ужас перед каменными узорами твоего лица, я не вынесу твоё лицо, не нарисую его и не умру перед ним, не выдержу взгляда, твержу себе, что значение может выбить зубы, глаза, сломать ноги и выбросить в стеклянные равнины без конца и края
всё это за твоими руками, от любви ли эти выпады со шпагами из тумана, я поджидаю в дворах-колодцах, пружиню на чердаках, прыгаю с крыши на крышу как можно бесшумнее, прячу горящую сигарету за плечом
ненавижу реальность, из которой нужно вылепливать тебя каждый божий день, только начинает светать - и я уже тут как тут, вдруг в городе есть ещё кто-то, кроме меня
вдруг это существует в тот момент, когда я печатаю окровавленными ладонями на стене "до завтра", прячусь под столиком кафе и кусаю губы над чашкой прошедшего куда-то вдаль кофе
иногда оконные рамы трещат от дождя, я выворачиваюсь, чтобы звучать в унисон и продержаться на этом мокром дереве до утра, и выжимаю из себя тебя, вытанцовываю гребешком по волосам
это потрескивает вода, у неё есть берег, я чувствую, что ей плохо - шершавые кольца срастаются с её лёгким, тёплым телом
здесь не бывает холодно, здесь я делаю из уходящего то, чего нет.
здесь я избавляю твои оболочки от мусора, от памяти, от синих пульсирующих жилок в светофорах, тише, смотри, как меняется свет фонарей, когда они видят живые руки - они улыбаются, ты же видишь, скажи же, что видишь
не дрожи так громко, не пытайся ни в чём признаться - это вовсе не важно, жив ты или мёртв, какой монетой ты платишь за подаренное тебе измерение
если ты замрёшь ненадолго, я присмотрюсь и скажу - не шевелись, у нас есть немножко времени, - скажу, что твоё измерение было тремя перламутровыми пуговицами, божьей коровкой с усиками-строчками
она спешила по мокрым проводам, не берусь рассказать, в моём ли городе, да нет, лучше не улыбайся - это тоже было не таким важным.. я могу потрогать тебя изнутри, потому что эту оболочку я как раз вчера выменяла у весны на коробок спичек
стекло трескается от моей горячей кожи - знаешь, говорю я тебе, если хочешь сойти с отражения, просто протяни руку, просто протяни, только понимаешь, это будет не по-настоящему, но я буду любить тебя вечно, серьёзно, я не вру, не буду врать тебе, никогда не буду
всегда-всегда, это не укутать словами, не объяснить, даже пальцами и шёлком, даже если каждый раз в сумерками я буду говорить с тобой об этом и ещё о чём-то, и молчать тоже буду
всегда-всегда
но знаешь, ты только не бойся, послушай - потом, когда всё это случится, придётся выйти на главную площадь
туда выведёт любой проспект, такой уж у меня город, он сам себе загадывает загадки, и он выведет, я сама учила его, сейчас уже не вспомнить, как это началось, да и начиналось ли..
и на этой площади подо мной лавиной обрушится асфальт, и начнётся следующий день.
моё измерение продолжится.
это не знание, нет, это выбор кончиками нервов, безысходность, сжавшаяся в комочек, в перекати-поле, несущееся через пустое пространство, через улицы, дрожащие от одного прикосновения
прости, прости меня, всё продолжится. здравствуй, фауст, доброй ночи, фауст, застывших мгновений не бывает.
но я люблю тебя.
|
April 11th, 2006
01:30 am
когда я ставлю на паузу, начинается дрожь.
если сосчитать ритм, только чётко, дословно, нельзя упускать ни одной детали под зелёными пледами, ни одной вырванной из сустава мысли, то можно прикинуть, чем расплатиться.
я сбрасываю простыню, прыгаю на холодный пол и иду до душа, балансируя на краю между мной и сном, в таком болезненном месте, где только дотронешься – сразу кончишь
я ступаю по затёртым перекрестьям плитки, я ещё раз объясняю пальцами ног – второй и третий длиннее всех, это значит, меня зачали весной, было время штопанных луж.
я помню, когда я наступаю на грязный цемент между плитками, я хорошо помню этот момент, эту очередную дурацкую границу, которая всегда находит тебя сама, сама просовывает под ноги кресты, как лучи солнца в щели под дверью, молоко и терпкие крики с кухни, накурено, распахнуто.
эта граница находит тебя сама, а потом рожает тебе детей, звонит тебе по вечерам, пока ты вынимаешь из кармана ключи, улыбается из пожелтевших губ ванной. Знаешь, ты можешь находить эту улыбку жестокой, но неужели ты думаешь, что твоё заоконье будет раскладывать пасьянсы, нет – вот когда ты перестанешь оценивать даже свои эмоции, ты поймёшь.
я ставлю чайник, встряхиваю замёрзшую заварку, кипячу кому-то из своих сегодняшние новости о том, что никогда не откроет им свой смысл. когда-то я говорила тебе, что сравнивать бесчисленные пробуждения очень глупо – за твою изгрызенную монетку тебе воздастся очередная мировая катастрофа, которая потом так и уплывёт по коробке с открытками «летучим голландцем». но я готовлю новости, не меняющие цвета отражения, меркнущие сквозь прозрачные икринки глаз, стой, смотри, чьи-то икринки появились от бесплодия, пустые рыбные глаза.
как будто вас чему-то учили в детстве, кроме как метать икру – нельзя уметь молчать, можно вылизывать тоннель для столба света, который выходит из молчания. а вы дрожите, когда я ставлю вас на паузу, дрожите и говорите без умолку, как рыбёшки, без звука, без единого колебания стенок аквариумных рам эпохи ренессанса.
белый телефонный диск с каплями рыбьего жира, застывшего в тонкое постаревшее зеркало, уехавшее на побережья – граница не спросит тебя, когда соберётся лечь тебе под ноги, а потом ты вдруг её заметишь
и затанцуешь, замечешься по твоему лезвию, радость моя, свет мой, по долгожданному лезвию чужих выплетенных любовей, если любови можно считать своими.
танцуешь, прикрыв мраморные веки, как в том музее с широкими светлыми лестницами мраморные кони, ветры случайных сочетаний тел – телом как кувшином зачерпываешь воду, рвёшься повыше, на цыпочках, на почках прелой листвы, в колонках не разобрать струн, пахнущих временем и пространством, через нашу оборванную комнату, через столько пустырей за шторами твоей одержимости, моей одержимости, да сколько же можно, сейчас будет дисконнект, ты дорвёшься, господи, ну ведь я же люблю вас, люблю вас изо всех сил
а потом ты дойдёшь до края твоего горячего, поющего лезвия и поймёшь, что выбор был просто золотистой корочкой в чайной ложке.
ты никогда не сможешь ничего с этим сделать.
но вдруг – первым – начни – танцевать
|
April 6th, 2006
02:27 am - это не волна кусает песок, а песок - волну (с)
Раз, два, три, едва ли чеканный, но почти вальсирующий шаг, что-то среднее между подошвами и асфальтом - я всегда хожу так, если оставить меня одну в клубке города. Это наивно, это было наивно - я вовсе не крючок и не спица, чтобы связать из клубка что-нибудь стоящее. Вот попасться на крючок или спиться - это по моей части, дешёвых проспиртованных каламбуров, похожих на недоплетённые сказки или феньки из палёных волос, у меня хватает. Раз, два, три каламбур, строчками поворачиваю за угол, отпечатываясь на потрескавшейся стене, чуть не попадая под машину восклицательным знаком. Три шага, два, ещё один - вот если бы повернуть вспять, если бы вывернуться до инверсии, чтобы игра слов обрела смысл, чтобы посмотреть на прошлое взглядом, огибающим горизонт.
Город - это волна прошлого, город - это сумерки, сплетающие пальцы в переулки, а пальцы вдеты в оконные перстни. Когда город набегает волной, в запястьях словно перекатываются камушки, галька памяти, с росчерком мраморных жилок под кожей. Царапает изнутри, воет, ввинчивается в сигарету - всплеск, всхлип, попробуй разберись в своём многолетнем мирке сумасшедших прикосновений таких же прибрежных песков, как ты. Эти истории утомляют, формулы выжигают дно прозрачных глаз - песок не растворяется водой, песок не растворяется, песок не, песок-ты, песок-я, и чужеродным телом прошлое, целующее гальку. Я переехала к тебе жить недавно, даже ещё не перевезла гитару и самые нежные сны, но мы с тобой были слишком глупыми - не считались со временем, надеясь, что оно не растворит нас. Любовь - безрассудная морская пена, а я боюсь белых ударов по тонкой коже. Угу, радость моя. Мы цеплялись за берег, блестели на солнце от влаги, а теперь ты уже знаешь, что силы не бесконечны, всплеск, всхлип, и теперь мы бежим от воды как можно дальше. По отдельности и в невесомости. И теперь я ищу способ перестать бояться времени, перестать хватать воздух губами, отразиться в воде целиком, - волна за волной уже растрепали последние косы наших тел. Всё уже, невыносимо больше видеть пальцы, рисующие в прибое знаки, всё равно их можно прочитать только в отражении. В целом времени, сросшемся половинками - прошлым и будущим. Ищу-ищу его, ищу, и меня подгоняет пена прибоя.
Знаешь, истории действительно утомляют. Раз, два, и устали ноги. Раз переулок, два, и на счёт три можно остановиться. Клубок родного города, цвета радужки глаза, мелькающие в капели. Прибой, ну зачем же бить наотмашь, зачем же ты принёс меня в этот дворик. Что ты нашёл здесь, кроме разбегающихся по асфальту искорок фонарей, нашёл своими покатыми боками и кожей горячей пены.
Задаю вопросы во все стороны, расплескавшись пальцами и сигаретой. Волны сомкнулись за спиной, свернулись калачиком, ждут-мурлыкают секундами под стук пульса. Я оглядываюсь по сторонам - красный водопад англиканского собора, голубоватая кромка подтаявшего дома, кованые капли решёток, очередная загадка города, калейдоскоп, собираю мозаику огоньком сигареты. Падающий пепел склеивает цветные стёклышки, а я пытаюсь угадать - что промелькнуло, что изменилось, что это значит, вопросы дробят витражи, не слышу тебя. Не слышу. Окна.
Окна.
Выглядываю из волны поднятого воротника, прячась от ветра. Со всех сторон танцуют окна, поблёскивают сумеречным светом, открывают тёмные рты. Со всех сторон окна - мечусь по мокрому асфальту, вперёд один шаг - нет, не показалось, они о чём-то говорят. Прищуриваются. Прищуриваюсь в ответ - что делать, - и поддаюсь, и пускаюсь вплавь вдоль течений мерцающих стёкол, слежу за отражениями.
А они следят за мной. Пока я медленно иду вдоль фасада кирпичного дома, они подбираются ко мне на цыпочках ветра, перешёптываясь и играя на пальцах рам, окружают кольцом-хамелеоном. И я наконец заметила - из каждого окна смотрит существо, то печальное, то улыбающееся, то расплывчатое, то чёткое до рези между ресниц, то ли из снов, то ли с окраинных ступенек безудержного, рвущегося с цепи времени. Из тех окон, что выходили из сумерек ближе всех ко мне, был слышен шёпот. Он стекал в скулящие фразы на языке, который понимают только вены, и согласно гудят в такт. В струях стёкол с верхних этажей, откуда шёпота было не расслышать, существа махали мне полосатыми руками или блестели потоками слёз, били хвостами по подоконникам и выскальзывали на карниз. Они были похожи на зверьков, на людей и на несбывшиеся желания, на кого-то вроде предка, жившего у семейства Муми-троллей в печке и игравшего с вьюшкой.
Я шла, вжимаясь в потеплевшие кирпичи, протягивала руки к этим сказочным или пугающим лицам, писала кончиками пальцев на стёклах, но вместо слов выходили узоры, которым по тысяче лет. И предки откликались, читали мои письмена и говорили о себе - осколки времени, залетевшие в волшебные призрачные тела, осколки секунд в блестящей шерсти, осколки лет в разноцветных подмигивающих глазах. Они рассказывали, какое прошлое растаяло у них внутри, что они могут объяснить мне и чем помочь в ручьях времени, внушающих мне страх и оставляющих влажные разводы на наручных часах и на шее.
Я искала в них воплощение себя, ловила прошедшее в отсветах их стёкол, в звучании их имён; кто-то из них может вернуть мне рассыпавшееся то-что-было, кто-то из предков отразит меня назад. В моей борьбе с прибоем кто-то может поднять веки обоим войскам, чтобы они узнали то, что неотделимы друг от друга. И я перестану цепляться за прибрежный песок, разгоняя ресницами горькую серпантинную пену. Кто-то поможет.
Кто-то, кто-то, отстукиваю костяшками пальцев, бросаюсь от дома к дому, прошивая двор насквозь и запутываясь в лабиринте. Раз, два, три, мелькали лица в окнах, звенели струны проводов, а я разрасталась мелодией, исходила капелью в поисках существа, которое тоже искало меня. Кто-то, кто-то, стук воды о кованую решётку, плачущие проталины под водостоком, ноты летящего вверх собора, готические партии оркестра времени, предки, любующиеся на песни льда с крыш о землю, которая устала касаться моих ног.
В дальнем углу двора на крышу желтоватого дома вела лестница. Окружённая взглядами, которые предназначались не мне, после очереди шагов, беззлобных шершавых пуль, я схватилась за железо нижней перекладины - как будто ставя точки, многоточия, отделяя себя от них. Здесь нельзя ошибиться, только один ключ открывает дверцу под самой большой волной, только один. Раз, два, три, ещё перекладина, окна ливнем сбегают вниз, предки прощально машут, заставляя взбираться вверх ещё быстрее с закрытыми глазами герильеро. Отбрасываю волосы с лица, кажется, уже скоро, кажется, уже близко, горячо, как будто рыбкой ныряешь куда-то под рёбра детства - горячо. Подтягиваю ноги, вспрыгиваю на крышу, озираюсь. Ну вот, я же знала, что всё так получится. Давай, освобождайся из чердачного окошка. Знаешь, хвостатый, я тебя искала.
Ночной клубок проводов покачивался над головой, город пел колыбельную, машины попрятались в норки своих слов и строк. Я сидела на краю крыши англиканского собора, на самой верхней ступеньке лестницы. К нему тоже прислонилась лесенка, точно такая же, как и та, соседняя, наверху которой я нашла своего предка. Как я оказалась здесь, не помню, впрочем, меня это не так уж волнует - мне рассказали все мои волны и всю мою память, чтобы знать, где подводное течение, где яма, а где тёплое дно с глазами ракушек. Теперь нам можно не держаться за берег, слышишь? Не слышишь. Хорошо, сейчас, подожди минутку, я только спущусь на землю и прольюсь светящимся водопадом, а то здесь уже слишком холодный ветер.
|
March 6th, 2006
05:45 am - Пирог и Алиса
женская версия
иногда начинает казаться, что всё смещается. то ли перемешивается в странных, болезненных пропорциях, то ли смещается на одну ступеньку и кажется совершенно другим. как будто вскрывается маслянистая полиэтиленовая плёнка, которой тебя когда-то замотали, да так и забыли. как будто одно зеркало накладывается на другое.
Алиса сидела на развалинах солнцепёка рядом с двумя точно такими же алисами, болтала ногами, считала секунды и ждала, пока что-то произойдёт. две точно такие же сидели по бокам, шурша одинаковыми синими платьицами, перебирая пальчиками и давя ногтями алисино удивление. пусть считает, что всё так и задумано. к тому же ей совершенно по-сартровски казалось, что прозвенел едва слышимый звоночек, что пошёл отсчёт, который она может начать и закончить сама, и она прилежно считала секунды. раз уж попала в сказку, задребезжал сантиметр нерва, то должно что-то случиться.
правая алиса повернулась к ней и прищурила глаза. "ты ничего не забыла?". Алиса вынула из жилетного кармана часы. да-да, именно часы и именно из жилетного кармана. где-то она уже слышала эти фразы, впрочем, воздух дрожал, гнулись валяющиеся повсюду обрывки геометрии и ей было не до воспоминаний.
на часах стрелка подошла к тройке, уселась, закурила. "время обеда", сказала левая алиса и нетерпеливо постучала ноготком по удивлению. "пора".
после этого слова Алису что-то ударило изнутри, как будто тронулся тот самый поезд, которого звал звоночек. и она согнулась пополам, прижимая локти к животу, пытаясь не выйти из ума и тела, не заперев дверь, потому что запирать дверь она была бы уже не в состоянии. удар, ещё один, сдавленный крик, поезд нагревает-царапает рельсы, чшшш, девочка, кусай губы до подбородка, а когда всё успокоилось и она разогнула руки, на застывшие ладони выкатился пирог.
"ну что ж, неплохо", сказала одна из алис, дуя на пирог, чтобы он немножко остыл. "Алиса, это пирог. пирог, это Алиса" - после этого представления пирог заёрзал, разлепил спёкшиеся веки и посмотрел в глаза Алисе. ей показалось, что он даже кивнул ей, и она кивнула ему в ответ, обжигая руки и пытаясь положить подгоревшее тесто на блюдо, катающееся кругами по краям жары.
"а теперь раздай нам по куску пирога". Алиса, подняв с земли нож, тут же его уронила. пирог окружало блестящее облако с тысячей его осмысленных взглядов. "я не могу его резать, раз я с ним знакома". незнакомого ей было бы не жалко - чего стоит существо, которое ты ещё не отметил ценником своих слов. чего стоит непогрызенная монетка и несплюнутая оболочка. ничего, так что подбирай стекающий с пальцев нож и давай живее.
пирог удивлённо посмотрел на неё и опять заёрзал, подставляя бок для того, чтобы воткнуть нож было легче. ему как-то попроще - в конце концов, запутаться в своих расчерченных на мишени боках почти невозможно, а бессмысленно прицелиться - девочка не поверит, девочка споткнётся.
Алиса открыла глаза пошире, чтобы ничего не упустить и вонзила нож. рука, привычно ожидая препятствий, остановилась, успокоила тело рефлексом, но нож прошёл сквозь блюдо, не повредив пирога, и вышел с другой стороны. поправил воротник, заметил, что скучно на этом свете, и ушёл на тот.
Алиса в ужасе посмотрела на двух таких же с одинаковыми лицами, которые, посмеиваясь, сказали, что нужно сначала раздать пирог, а потом разрезать. иначе это туфта, сиреневые фонарики из разлитой бумаги, игрушки для взрослых или на худой конец следы на придавленном песке, но ничуть не жертва и выглядит бессмысленным, согласись, девочка.
девочка согласна. девочка начинает смеяться и, зажмурившись, раздаёт пирог всему подошедшему сброду, сворачивая пальцы о его подгоревшую корку. а пирогу было всё равно, он молчал, делился, меняясь на глазах, упуская из зеркал отражение за отражением, господи, его же не хватит, уже скрипят колёса и разматывается полиэтиленовая плёнка, но Алисе-то уже тоже без разницы, Алиса идёт с конца, твёрдо зная, что у каждого в руке уже есть пирог и что на блюде уже лежит его смерть, которую он видел несколько секунд назад. Алиса считает секунды, пока хватает дыхания и тех, кому нужен пирог. когда секунды кончаются, открывает глаза.
живая вода из тел доедает пирог. а у Алисы перед глазами пустое блюдо с зеркальным блеском, а за ним - пустая дыра в животе, откуда появился пирог, нора с рваными краями. из норы появился нож, встряхнулся, скользнул в руку. Алиса порезала зеркальный блеск, порезала какую-то парочку в одинаковых платьицах, помахала рукой обедавшим и шагнула в дыру.
кажется, она кого-то там увидела.
да и вообще где-то это всё уже было.
мужская версия
Алису всё настолько задолбало, что награждать этих фигляров казалось страшным, мученическим подвигом, - к которому её, как всегда, подписали неизвестно кто и почему. Но у Кэрролла всегда так - вырастает из под ног обаятельный хам и выражает уверенность. И будь добра.
Боже, покарай Англию!
Лев и Единорог сидели двумя обаятельными хамами и ждали от СВОЕГО чудовища награды. Да я, вообще, первый раз с вами в вагоне - и это проходное купе - какого чёрта? И где я возьму вам пирог?
Вот такую дребедень думала Алиса целый день. Вслух она говорила много другого и как всегда, неправду.
Это мучило её, но взрослеть она не собиралась, исходя из теории Войта-Кампфа о психологии детской лжи, фрустрации отложенного наказания и "родимых пятен" раннего взросления.
Поэтому Лев и Единорог глотали ложь Алисы и становились всё загадочней. Вокруг шумела дворцовая челядь. Карлики увешивали Алису кружевами подвенечного наряда: с чёрными чулками, красным бантом и - боже! - подведёнными чёрными глазами - она выглядела как мертвенный ангел декаданса. Алиса смотрела на себя в зеркальный поднос и понимала, что ей до слёз, до колик жаль себя. Уроды! Нелюди! Куклы! Как она ненавидела весь этот фиглярский сброд, как хотела домой!
Но, похоже, враньё приобрело самостоятельность и слетало с губ независимо от Алисы.
- А где пирог? - спрашивало враньё. - Я охотно разрежу пирог. Вы должны бы знать, что я мастер разрезать пироги. Пожалуй, никто в мире не разрежет пирог столь правильно, на ровные, аккуратные куски, способные восхитить истинного ценителя ровного среза. Даже самый никудышный нож в этих руках, как по волшебству, преображается и начинает бегать туда-сюда, по мягким изделиям кондитерского треста, и - не скрою - собираются толпы восторженных почитателей и знатоков, когда происходит это священнодейство. Разве что библейское преломление хлебов может соперничать с тем, как я режу пирог, - утверждало враньё.
Лев нервно стучал хвостом, публика тоскливо шепталась, Единорог опустил голову и будто уснул. Все забыли о битве, которая кипела несколько минут назад и слушали враньё маленькой девочки.
Наконец, Лев взревел.
- Я не Единорог! - рычал он, - На меня не действует пищание девственниц! Давай дели уже этот проклятый пирог и свалимся слушать Тригви Сейма, на кровати, в темноте, аппаратура за шесть тысяч евро. Или ты считаешь, мы рождены, чтоб сказку сделать былью? Попрыгай, малолетка, ветер перемен давно зашил тебе рот!
И, правда, рот Алисы оказался зашит. На блюде лежал пирог, в руках нож.
- Дели! - потребовал Лев.
Вот сволочи, уроды мягкотелые болваны с несчастными лицами, чтоб вас затошнило - разрезать - раздать - и утопиться. Упасть умереть застрелиться. Не хочу. Зачем это всё? - думала Алиса, разрезая пирог. - Вшивая оболонь. Стоило рождаться, чтобы. Сразу бы уже подсыпали мышьяку, что ли. А ведь ещё потребуют стать королевой, будут жрать мою икру и хамить со стола. Мразь! Ничтожества! Лягушки! - Алиса думала с такой ненавистью, что из-под ножа и правда, выскакивали лягушки. Но пирог не хотел делиться.
Может пусть оно всё идёт поездом, размышляла Алиса, распиливая срастающийся пирог, может ну его нафик, и платформа номер шесть, и я давно дома, среди белых халатов и можно поливать георгины... Если поезд приходит на платформу, где я встречаю саму себя, вернувшуюся из зазеркалья, и раз, два, три - я уже иду домой, а со мной - она, которой выпало пилить проклятый пирог, и я могу думать о любовнике, с которым сейчас встречусь, и слушать рассеяно, даже, зевая, и с улыбкой обещать позвонить, какая чушь, нам не интересны двойники, львы и единороги, мы космополитические суки, запутывающие очами пути юношей, нам ли быть в печали, марья искусница валентина златоцвет...
Алиса очнулась от громового рыка над ухом.
- Ты что там мешкаешь! Мы тоже не из стали! - Лев казался измученным.
- Вы живее всех живых, - парировало враньё Алисы через зашитый рот. - Вас заморишь, как же!
Хотя единорог, похоже, загибался от тоски. Мысли Алисы проносились перед глазами присутствующих как наяву - и жертв становилось всё больше.
Подите нахер суки, - думала Алиса тяжело. - Думаю, как умею. Я не виновата, что привычка вашего прекрасного мира к социопатическому онанизму воплощается в неразрезаемые пироги.
- Да ты не пили его, дурака, - наставлял Лев. - Ты подели его сначала. Обойди народ, каждый окажется не обделёнышем внимания, а частичкой общего целого, ферштейн? Мы чем тут, по-твоему, занимаемся? Лицедействуем, что ли?
Ишь какие, думала Алиса, поднимая тяжёлый поднос и мечтая о постели, клубнике со сливками и котёнке в ногах. Устроили каравансараев бесплатного счастья, и девочка отдувайся тут за всех, обноси пирогами, а почему не мальчик? Почему не шведский стол, японская мать? Где хвалёная демократичность глобализации? Или это сказочное занудство воспринимать как подарок судьбы, счастье, неопалимую купину? Может надои молока вам повысить и мычать, приветственно махая хвостом по утрам? Сволочи недорезанные... Теперь Алиса понимала персонажа Ирвина Шоу, подсыпавшего яд в булочки, с желанием сделать подарок миру.
Так какого хрена меня сюда родили, уточните раз и навсегда, думала Алиса, - и пирог с ядом таял на подносе. Каждому доставалось по кусочку смерти, позади идущей Алисы возились врачи и погребальные конторы.
Вздувшийся, синий Лев катался по земле и просил прощения за всё, Единорог напротив, всех прощал. Алиса одна шла посреди этого содома, не ведя бровью и не ведясь на панику. Алиса была прекрасна, как именины костлявой. Она, наконец-то, почувствовала, что боль внутри утихает, пружины распрямляются и какой-то окраинный смысл вылезает из подполья вперёд.
НЕ ДЕРЖИ В СЕБЕ, ДЕЛИСЬ СО ВСЕМИ!
И ТВОЯ ВОЗМЁТ!
|
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
liza_shturmina's journal